Погода -7oC
$335.71=
357.36=
5.23=
Опубликовано: Вт, Янв 20th, 2015

Новый год. Новая война

  «Expert Online» 20 янв 2015
  • Львовская область. Ряженные
Фото Автора

Львовская область. Ряженные

Надежды на мирное урегулирование не оправдались. Новый год принес очередной виток эскалации конфликта на востоке Украины. Переговоры в Астане сорваны, Киев объявил новую мобилизацию, линия соприкосновения украинских войск и сил непризнанных республик превратилась в полномасштабную линию фронта

Ожесточенные бои идут за донецкий аэропорт, возобновились артиллерийские обстрелы жилых кварталов, количество погибших измеряется десятками. Наш корреспондент Марина Ахмедова встретила 2015 год в Донбассе и на Западной Украине, чтобы понять, почему продолжает воевать страна, в которой на Рождество все желали друг другу мирного неба над головой.

Донецк. Праздник

— Ого-го-го! — слышится из-за стенки приближающийся бас, усиленный микрофоном.

На середину большого зала Дворца пионеров выходит Дед Мороз. Плотным кольцом вокруг елки стоят дети и их родители. Среди них выделяется худощавый мужчина с оттопыренными ушами. Прижимая к себе двух мальчиков десяти и восьми лет, он наблюдает за перемещениями Деда Мороза. Руки он держит на плечах детей, словно боится отпускать их от себя. За высокими окнами, которые занимают противоположную стену, — серый и тихий полдень.

На сцену выходят приглашенные гости. Объявляют: сейчас состоится концерт, а после раздадут новогодние подарки, собранные Донецким Землячеством и прибывшие из Москвы.

 

Обычная донецкая семья: «Пятого мы не хотели, а теперь не понимаем, что бы мы делали без этих глазок, без этих ушек…» 912-2.jpg Фото Автора

Обычная донецкая семья: «Пятого мы не хотели, а теперь не понимаем, что бы мы делали без этих глазок, без этих ушек…»
Фото Автора

— Дорогие ребята, мамы и папы, бабушки и дедушки, — звонко обращается к собравшимся мужчина в костюме, — хочу поздравить вас с Новым годом и пожелать мирного неба. А вам спасибо, что вы живы. Что выбрались из лап адской войны. Спасибо, что пришли сегодня к нам… Спасибо, что вы есть… Передаю слово Алене Яковенко, она у нас главная по подаркам.

— Я хочу, чтобы вы всегда знали — в России вас никто не забыл, — начинает женщина, одетая в строгую юбку. — Ни на одну секундочку не забыл. Верьте в это и помните — Россия любит вас. Россия вас никогда не оставит. У вас будет мирное небо над головой. Дети, мы вам это обещаем… — Ее голос срывается, и дальше она продолжает строго, словно учительница, сообщающая что-то важное — такое, во что дети должны поверить раз и навсегда. — Мы обещаем вам счастливое детство.

Реклама

Мужчина с оттопыренными ушами отпускает своих мальчиков и, прислонившись к стене, наблюдает за тем, как те разбирают только что полученные пакеты, доставая из них игрушечных удавов, говорящих обезьянок, овечек, плееры и конфеты.

Донецк. Общежитие. Все тот же мужчина — его зовут Женя — сидит на узкой кровати и держит на колене бледного мальчика полутора лет и девочку лет трех. Рядом стоит стол, за которым сидит худая женщина. Ее кудрявые светлые волосы заплетены в косу. Двое мальчиков — тех, что вчера получали подарки, — на другом конце стола рисуют. Одна половина рисунка занята зеленым танком, другая — установкой «Град» со снарядами, похожими на большие запаленные свечи. Рисунок подписан «День Победы Гражданской Войны».

— Они раньше не умели танки рисовать, — говорит их мать.

— Я видел танки! — горячо возражает мальчик, поднимая от рисунка серьезное одутловатое лицо. — И я видел пушки!

— То не пушки были, то хаубицы! — гэкая, поправляет его брат.

— Или «Урахан», — вставляет самый старший.

— Мы из Красногоровки, — говорит папа Женя. — Нас ополченцы вывезли сразу. Ну а кто? Не Украина же. От хаты нашей куска не осталось. Рядом с нашим домом соседская кухонька маленькая стояла — буквально метрах в полтора. И в нее попадал снаряд. У нас кусок дома отвалился. А я просто чудом самолет увидел, — говорит он таким тоном, словно сидит в окружении соседских мужиков и рассказывает о рядовом происшествии. — А я ж, когда Марьинку бомбили, уже оборудовал себе подвал, подушки с дивана туда снес и документы… Просто вышел покурить, и семья вся рядом стояла. Голову поворачиваю — самолет летит. Я крикнул сразу: «В подвал!» Дети первыми забежали. И теща моя, и брат жены — Ромка. А меня последним туда занесло взрывной волной, я пролетел по ступенькам, весь аж синий стал. А если б я самолет не увидел, нас бы точно вполовину меньше сейчас было.

— Я борщ в тот день наварила, — дополняет женщина. — И свекруха моя до нас пришла, и мамка моя. А рядом вот так поле получается. И по полю — ту-ду-ду-дух. А их же у меня пятеро. Двоих я схвачу, а куда еще троих? Меня как на пять частей поделило, чтобы каждого ухватить. Нагинаюсь — и с ними в подвал. Я реву — сверху скрежет, мы орем все. А я ж мамку с бабушкой не вижу, кричу: «Есть там кто живой?!» Тишина. Снова скрежет. Нас в стороны бросает. Как я начала плакать! И тут бегут они обе, а подвал-то узкий, а мама-то полная, застряли они со свекрухой в проходе. Но тут Женю моего взрывной волной пропихнуло… Получается, какие-то секунды — и не было бы нас. А соседская семья погибла. Там девочке семь лет, и в тот день взяли ее до бабушки. Они собирались уже выезжать, из хаты даже выйти успели. И главное — машина целая стоит, а их возле хаты убило. Ой, страшно!.. Сейчас Украина захватила Красногоровку нашу. Они помогают, гуманитарку привозят, но все равно там много людей наших погибло. А у меня ж дочка, а ее возьмут и убьют. Возьмут — и всех нас убьют.

Стены маленькой комнаты украшены новогодней мишурой. У двери весит календарь на новый — 2015-й — год. Снизу он подписан размашистыми черными буквами — «Мира родному Донбассу! Мира нашей земле! С любовью, Р. Ахметов». Один из мальчиков накидывает на шею оранжевый шарф «Шахтер».

— Это гуманитарная помощь от Ахметова, — говорит мать. — Еще там шапка была и календарик.

— Если б знали, что такое время будет, кто б их делал? — на секунду помрачнев, Женя обводит взглядом своих пятерых детей. Младший ребенок закатывается плачем. — Было ж все хорошо, — Женя перекрикивает его, — и машина была, и дом был. Но мы все равно не будем уезжать. Я — патриот.

— Пятого мы не хотели, — говорит женщина, сажая на колени плачущего ребенка. — Зачем он нам нужен? Я хотела сделать аборт. А теперь… что бы я без него делала? — она целует мягкую льняную макушку мальчика. — Без этих глазок. Без этих ушек, — целует его оттопыренные, как у отца, уши.

Донецк. Завод

Главный инженер Владимир Михайлович сидит под большим портретом главы ДНР Александра Захарченко, с которого тот смотрит в направлении длинного стола, украшенного золотым венком с елочными игрушками. Под портретом — флаг ДНР. На носу инженера — худощавого мужчины с интеллигентным лицом — очки.

 

Владимир Михайлович, главный инженер: «Пусть Ахметов скажет спасибо, что мы не дали растащить его завод на металлолом» 912-1.jpg Фото Автора

Владимир Михайлович, главный инженер: «Пусть Ахметов скажет спасибо, что мы не дали растащить его завод на металлолом»
Фото Автора

— Этот завод принадлежит Ринату Леонидовичу Ахметову, — говорит он. — Он вывез отсюда всех управляющих, поманив их пальчиком и заплатив им трехмесячную зарплату. Часть управляющих он вывез в Кривой Рог, часть — в Харьков, а часть — в Киев. На свои же производства. Но там масштабы не сравнятся с нашими. В Кривом Роге — маленький заводик. В Харькове тоже небольшой. В моем понимании, он сделал это только для того, чтобы навредить здесь. Сейчас на своих Мариупольских заводах он изготавливает бронированные плиты, а из них в Харькове делаются танки, из которых в нас стреляют. Поэтому… хорошим человеком мне его назвать тяжело. Но частная собственность во всем мире священна, она может быть отобрана у человека только через суд или согласно каким-то законам. Если наш Народный Совет примет соответствующий закон, то собственность Ахметова здесь будет национализирована. А не примет — значит, не будет.

— А куда идет прибыль завода?

— Она идет в Республику. Производство находится под управлением Республики. Те, кто управляют этим заводом сейчас, и я в том числе, на нем никогда не работали. Я работал в Краматорске, но пятого июля туда зашли украинцы. А я по Краматорску состою в списках на ликвидацию. Я самым активным образом участвовал в проведении референдума.

— С автоматом в руках?

— Нет-нет, без автомата. Но дорога в Краматорск мне только одна — с нашей Народной Армией. Наша цель — вернуться домой. Нам не нужен Евросоюз, и нам не нужна Украина для украинцев. 31 июля завод был остановлен. Узнав об этом, руководство Республики приняло решение: он должен работать. Рабочие нашего завода четыре месяца работали без зарплат — за пайки гуманитарной помощи. Сейчас мы за ноябрь им заплатили.

— Что производит завод?

— Горно-шахтенное оборудование. В Донбассе есть шахты, которые уже запустились.

— Что висело на этой стене до того, как вы повесили портрет Захарченко? — показываю на стену за его спиной.

— Шевченко Тарас Григорьевич.

— Не стерпели Шевченко?

— Мы его нормально терпим, любим и читаем. Но под этим флагом и под этим портретом я себя комфортней чувствую. Мне вообще комфортно жить в Республике.

— Если бы я сейчас сидела напротив Ахметова, разве не сказал бы он, что вы пришли и самовольно отняли то, что ему принадлежит?

— Да, сказал бы.

— Разве не сказал бы он, что вы — самозванцы?

— Да, сказал бы. Но что бы я ему ответил? Пусть скажет спасибо за то, что мы не позволили растащить его завод на металлолом, — жестко говорит он. — Все, что тут было, работает, и сегодня это его собственность. А что касается самозванцев… О каких законах может идти речь, когда они нарушили все соглашения, которые подписали, начиная с февраля? Я вам скажу больше: люди, которые живут в западных областях Украины, уже настроены с большим негативом к киевским властям, чем к нам. Мы не ведем войну против украинского народа. Там такие же нормальные люди, как мы. Проблема в том, что есть кучка, которая задурила людям голову. И если отключить телеканалы недели на две, все встанет на свои места.

— Сколько человек работает на предприятии?

— Тайна… Донбасс — очень непростой регион. Посмотрите на Донецк. В городе уже пробки, восемьдесят процентов населения вернулись. В западных областях — веерные отключения электроэнергии, а у нас — нет. У них проблемы с отоплением, а у нас — нет. Потому что шахтеры с Трудовских знали, что они добудут уголь, этот уголь отвезется в Старобешево на электростанцию, в Старобешево, которое бомбили, из угля выработают энергию, и будет людям тепло. Здесь люди привыкли пахать. Ради лучшего будущего. Если работать, будущее однозначно будет лучше прошлого. Они думали, что мы будем ждать окончания войны, прекращения бомбежек, жить на гумпайки и дотации. А мы тут уже начали работать. Я имею право забрать любого специалиста с передовой. Сейчас идет не только война, но и строительство государства. Вы знаете, что у нас в Донбассе есть завод, который выпускает минометы? Просто в августе сняли миномет с постамента, сделали чертежи, и через десять дней новый миномет уже произвел первые выстрелы. А какая разница мастеру-механику, что собирать — бронетехнику или шахтенное оборудование? Те же болты, те же гайки, те же ключи.

Территория Донбасса. Рабочие

Директор предприятия, одетый в потертую дубленку, перепрыгивая лужи, направляется в цех. На ветках деревьев висят елочные игрушки. Поодаль вверх брюхом лежит черная от пожара боевая машина пехоты. Директор дергает запертую металлическую дверь, та глухо шумит. Наконец с той стороны слышится лязг замка.

Мы входим в длинный полутемный цех, пропахший машинным маслом. Низкие столики завалены железными деталями, катушками проволоки, жестянками и промасленными тряпками. У стены на подставках в ряд стоят минометы. В круглых потемневших чанах — пластины для бронежилетов.

— Если даже наше местоположение будет обнаружено противником, — оборачиваясь, произносит директор, — то местные жители, чьи дома находятся по соседству с аэродромами, нам сообщат, что самолеты полетели. И мы их собьем.

Он направляется к большой зеленой машине, колеса которой, одетые в гусеницы, похожи на щиты римских воинов. Ее блестящее дуло тянется далеко вперед. Люки открыты. На боку две белые полосы. Машина похожа на передвижной дом.

— Это «Гвоздика», — бросает директор, не останавливаясь. — А это — 120-миллиметровые гаубицы. Лобовую броню американского «Абрамса» прошивает легко… А вот эта машина, отбитая у украинцев, стояла на площади Ленина в Донецке в тот день, когда проходил парад пленных, — он останавливается напротив танка, рядом с которым сгрудилось человек пять рабочих в камуфляже. На нем под дулом краской выписан ярко-голубой глаз с солнечно-желтыми прожилками. Глаз заключен в треугольный нимб.

— Мы его все равно сделаем, — отделяясь от группы, с напором произносит плотный седобородый мужчина.

— Запчастей нет, — отзывается директор.

— Мы его в-все рав-вно сделаем… — повторяет седобородый и указывает перепачканным в чем-то черном пальцем на глаз. — Это Бог, он все видит. Бог на них смотрит. Мы идем с Богом, а они — против.

Из-за машины выбегает маленького роста человек. На его макушке — черная вязанная шапочка, приподнятая на манер колпака. Из-под нее торчат седые, давно не стриженные мягкие волосы.

— Мы будем их резать на кус-ски, — он зажмуривается. — Рез-зать и рвать, — сжимает слишком большие для такого малого роста руки. — Они первые нас унизили, растоптали. Лично я буду их резать! Я хочу, чтобы они прочувствовали то, что чувствуют наши люди. Они убивают наших жен, матерей и детей, — он открывает глаза. — Мы никогда больше их не полюбим! Это — звери и волки, гады и твари! Их надо уничтожать под корень! Дойти до Львова и уничтожить! Я в ополчении полгода, и сколько там полегло наших солдат. А этих тварей в Верховной Раде за то, что они нас друг против друга натравили, я тоже буду рвать вот этими руками, — он поднимает руки. — И буду получать от этого удовольствие, — улыбается.

— Кем вы до войны работали? — спрашиваю его.

— Я? — удивляется он. — На кондитерской фабрике. Делал начинку для трубочек и конфет. Я по натуре добрый, но если меня разозлить, — он снова поднимает руки, — я буду убивать их пачками, и вот тут у меня на душе, — накрывает рукой впалую камуфляжную грудь, — будет одно удовольствие. Вот на этой машине я въеду во Львов и буду давить их. Я смогу! Смогу! Смогу!

— До войны вы когда-нибудь злились так же сильно? — спрашиваю его.

— С тестем один раз у меня такое вышло. Но до такой степени я не злился никогда. Я же видел разорванные тела, я хоронил своих пац-ца… — тонко хнычет, хватается за сердце, рот кривится в судороге, но он все равно продолжает: — Когда начинаются «Грады» и мины… Когда мы падаем на землю тридцать раз в час… Падаем, чтобы уцелеть, и молимся Богу… И тогда психика сама начинает с катушек съезжать. Я просил своего командира: когда война закончится, дайте мне кого-нибудь из Верховной Рады, я прилюдно привяжу их в Донецке на лобном месте и отрежу им руки, язык… В той машине, — он показывает на лежащую поодаль вверх брюхом со сброшенными башней и гусеницами, — живьем сгорела эта нечисть укроповская. От них даже пепла не осталось, и мама родная не знает, где ее сын. Мира между нами уже не будет — никогда.

Насупившись и приподняв плечи, директор доходит до другого конца цеха. Охранник открывает ему дверь, пропуская в следующий отсек.

— Война — это страшно, а эти люди видели смерть, поэтому они такие злые, — будто извиняясь за рабочих, говорит он. — Но большинство наших людей думают немножко по-другому… Если бы Украина не пришла к нам с вот этим, — он обводит рукой еще несколько десятков машин, украшенных белыми полосами, — всего этого бы у нас сейчас не было. Вот они с двумя полосами — красавицы украинские. Уже в зимней раскраске, — кивает он на бело-пятнистые машины. — Какие-то восстановлению не подлежат, и мы из трех собираем одну, закрашиваем зеленой краской белые полосы. Пусть они объясняют войну как хотят. Кричат, что они — за единую Украину. Но мы тоже за единую Украину. Но за нормальную Украину. Я не сомневаюсь, что до большей части страны, за исключением Киева, это скоро дойдет. Западные области поймут, что говорить «русскому языку на Украине не место» — неправильно. Говорить, что в Донбассе люди какие-то не такие — неправильно. Говорить, что они тут воюют не с нами, а с российской армией — неправильно. Западные области скоро поймут, почему мы так себя ведем, и они будут с нами. Но это будет уже другая Украина. И… есть надежда, что вся эта техника больше не будет использована.

Львовская область. Рождество

По хате многоголосьем разливается колядка. С каждым новым словом она смелеет, и женские протяжные голоса уже преобладают над мужскими. Большая семья — дед и баба, два сына, их жены Светлана с Натальей, дочь Вера, а также внуки — еле помещаются в хате.

Львовская область. Ряженные 912-ukr.jpg Фото Автора

Львовская область. Ряженные
Фото Автора

— Днепр пробудился, ожили Карпаты, Днестр волной гудит, море Черное гомонит. На полесье гул стоит, Кубань плещется, шумит. Киев звоном отозвался, ожили луга и долы. Всюду, всюду смех звучит. Спи, Иисусик, люляй-ляй. Люля, люля, баю-бай. Поспешают бойки — едут на санях, а гуцулы — при санях. Полищуки едут, люля, в лычаках, киевляне едут, люля, в чебетках. Едут, едут с Украины до Господней до детины (перевод с украинского. — «РР»).

Колядка смолкает. Семья рассаживается вокруг стола, посреди которого возвышается большая бутыль с самогоном. Дочь Вера водружает на стол дидух.

— Оберег от злых сил забыли, — говорит она.

— От Путина, — смеется баба.

Дед цедит из бутыли по рюмкам. Из кухни выбегает наряженная в вышиванку Наталья с тарелкой вареников. Ставит ее на стол возле кутьи с маком. Есть на столе и салаты, и пампухи с вишней, и рыба, и птица.

— Христос народился! — объявляет дед.

— Славимо його! — отвечает семья.

— За все доброе, щоб мир у нас был, — говорит баба, и над столом звенят рюмки.

— Будем здоровы… Будем здоровы… Що мы бажаем, щоб сбылося.

За гуцульским семейным столом всегда готовы видеть людей с Донбасса 912-3.jpg Фото Автора

За гуцульским семейным столом всегда готовы видеть людей с Донбасса
Фото Автора

Пожелания сменяют одно другое, под потолком горит яркая люстра, заставляя искриться мишуру на перилах лестницы. На картине, висящей на стене, пресвятая Богородица любовно заглядывает в лицо новорожденному сыну. Постепенно разговоры переходят на близких родичей, сосланных Советами в Сибирь, — и их нужно помянуть за рождественских столом. А с них перекидываются на зятя, — мужа Веры, — находящегося сейчас в АТО, а с него — на всех погибших на Майдане.

— А я трохи рад, что Майдан был, — произносит дед. — Влада мучила. Янукович мне пенсию платил — тысячу сто гривен. А сколько лет я работал?

— Теперь и ста долларов в твоей пенсии нет, — отзывается Вера.

— Но жалеть нечего, — говорит дед. — А вы бы свою землю отдали, если б сосед пришел забрать — тут, тут и тут? — он рукою отмежевывает участки на столе. У нас землю забрали, разумеете? — О земле дед говорит таким тоном, словно она — самое дорогое, что можно у человека забрать.

— А на правительство мы николи не надеялись, — Вера встает из-за стола, чтобы взять на руки заплакавшего ребенка. — Надеялись только на самих себя.

— Те люди, которые подле России живут, — говорит младший сын, — еще надеются на державу. Разница между нами и ними в том, что мы уже давно зрозумили — от державы ничего не будет.

— Абсолютно! Абсолютно! — поддерживает его стол.

— А моего брата жена, — берет слово баба, — приехала с Италии, я ее пытаю — як там люди живут? Так мы тут тоже, кажу, добре живем. Все вроде есть. А она кажет: «Ты просто не видела, як там люди живут. То не для поривняння». И що тут кажешь? Що?

— В Польшу заезжаешь, подле школ — площадки теннисные, футбольные, — говорит Наталья. — Там даже перед зеброй человек стоит, переводит детей через дорогу.

— Культура езды, — вставляет дед.

— Все одно треба почати з себе, — говорит младший брат.

— Если ничего не изменится, будет третий Майдан, — говорит дед. — На вилах Раду понесем. И я перший туда пойду.

— Куды тебе? — хлопает его баба.

— Давай, наливай.

— Если б война не началась, Майдан бы все изменил, — говорит младший сын. — Ничего не изменилось к лучшему только через то, что война началась. Така моя думка.

— Мы хотим, чтобы наш тата вернулся, — Вера обнимает ребенка.

— Если б Россия туда не давала оружия, война б давно закончилась, — говорит Наталья.

— Если б не Россия, мы бы уже вернули землю, а сепаратистам амнистию сделали, — добавляет дед. — Они бы сдали оружие, и им бы ничего не было.

— А коли б амнистию не сделали? — спрашивает молчавшая до того, но много раз порывавшаяся что-то сказать Светлана.

— На сто процентов сделали бы, — отвечает ей дед. — А коли б не сделали, на вилы таких правителей.

— Это вы себе так хотите думать, — отвечает Светлана. — И на Майдане Путина не було. Вы разумеете, то клан у нас в державе такой, — торопится она, словно боится, что ее перебьют, не дав договорить, — вы с ним ничего не сделаете. Нас во владу не допустят, там только эта банда коррумпованная. Моя думка така — пока хлопцы из АТО не вернутся и не разгромят эту Верховную Раду, мы, простые люди, ничего не сделаем. И все жертвы, вся кровь — все даром! Ничего не поменялось от того — ни на тютельку!

— Абсолютно! — поддерживает ее стол.

— А на востоке — там такие же наши люди живут, — продолжает она, — только они хочуть в Россию.

— Просто они нас не разумеют, — говорит младший брат.

— Мы тоже возле Польши живем, — возражает старший, — но мы ни разу не вышли с флагами, что мы в Польшу хотим.

— Но мы не хочем этой войны! — говорит Вера. — Мы не хочем, чтобы наши шли туда воевать. Я больше не могу слушать эти новости! Вчера двенадцать загинуло.

— Тринадцать, — поправляет ее Наталья. — Вот у тебя тетя в Крыму живет, — обращается она к Светлане, — скажи, хорошо ей?

— Она в числе первых получила российский паспорт, — отвечает Светлана, — она гордится тем, что гражданка России. Ей подняли пенсию, и про Украину она больше не хочет чути.

— Но я тебе кажу, що таку Украину, как у нас було, никто чути не хочет! — говорит Наталья.

— Если б им було краше в Украине, они б не начали до Путина тикать, — продолжает Светлана. — Но все это натворила власть, люди не виноваты. Они хочуть тикать до России — своего найблизшего соседа, а мы хочем тикать до Польши. Мы хочем в Европу, мы устали жить в этой брехне, в этой коррупции, в этой неправде!

— Только почему-то родственники из Крыма просят нас покупать памперсы в Польше и передавать им, — говорит Вера. — Если им так хорошо, пусть в России памперсы и покупают.

— Просто нашей власти дуже выгодно все на Путина валить! — снова начинает Светлана.

— Путин у них — единственная отмазка, — соглашается младший брат.

— А так бы люди давно на новый Майдан вышли, — продолжает Светлана. — Но когда завязалась война на востоке, и люди начали там гибнуть, всем уже было не до Майдана! Наша влада сама дербанила всю жизнь Донбасс. А что нам они говорили? Донецк — це хто? Алкоголики и тунеядцы. А они там работают в шахтах, выходят из них — только зубы белые, вкалывают в поте чела. Но их гроши не мы крали, а влада! И на те гроши делали себе батоны золотые! А Донбассу они що про нас говорили? Що у нас тут работы нема и мы живем на их гроши! Отсюда раскол пошел — между востоком и западом. И сделала его власть! Моя думка така — власти дуже выгодна эта война, — она заканчивает, и стол какое-то время молчит, только слышно, как на диване и под лестницей возятся дети.

— Маем що маем, — подает голос баба. — Как говорила моя мама — що заслужили, то и маем.

— Мы не заслужили войну, — говорит Наталья. — Мы не хотим войну. Там на востоке такие же молодые хлопцы, как наши. Не знаю, за какую идею они стоят…

— Идея ихняя такая же, як наша, — говорит младший брат. — Но мы не с местными хлопцами воюем, там есть российские войска.

— Мы с россиянами воюем! — говорит дед. — Не с украинским народом. С украинским народом воевать — такое невозможно!

— Просто нам треба с востоком помириться, — поднимает рюмку баба.

— Сесть за один стол, — поддерживает дед.

— По-людски, по-нормальному — мы на все согласны, — продолжает баба. — Що було, то було. Простим друг другу. Мы не хочем ссор, мы не хочем войну. Мы — только за мир.

— Но мы — за единую Украину, — говорит Наталья.

— Треба не сеяти зла, щоб не жати зла, — перебивает ее баба. — Щоб мы розумили друг друга, — чокается она с дедом.

— Як ты хочешь восток разуметь, коли ты мене зрозумить не можешь?! — подпрыгивает дед.

— Пей, пей, — отвечает та.

— Христос народился! — в комнату врываются ряженные и нарядные селяне в гуцульских жилетках, черти с бубенцами, смерть с косой, похожей на клюшку. Они несут с собой посохи, украшенные серебряными и золотыми звездами.

— Славимо його! — отвечает семья.

Отставив в сторону табурет, баба прислоняется к стене, и, наблюдая представление, хохочет, ударяя себя по крепкому колену.

— Пусть счастье придет в ваш дом! — по очереди призывают ряженные. — Восславим Бога и его дитя! Возлюбим ближнего нашего, как самого себя!

Львовская область. Фотоальбом

Тяжело припадая на одну ногу, баба ходит по хате жены своего брата, три года назад переехавшей сюда из Донецка — когда самого брата, семидесятитрехлетнего Степана разбил инсульт. Сейчас он в вязанных носках и жилетке сидит в синем кресле, смотрит оттуда на сервант, выполненный в форме арки. И сервант, и кресло произведены на донецкой мебельной фабрике, а убранство комнаты точь-в-точь повторяет ту, в которой они прожили сорок с лишним лет на Донбассе.

Собираясь сюда, баба полчаса назад шутила с невестками — мол, испекла торт, забылась и подписала его по-донецки «С Новым Годом!». А надо было — «С Рождеством!». Жена брата, рассказывала баба, говорит только на украинском, но муж ее Степан — принципиально на русском.

— Ну що там, звонят твои донецкие подружки? — спрашивает баба. — що кажут?

— А що кажут? — родственница не отрывает безучастного взгляда от елки. — Пенсии нема. Нема ничого, — по тому, как старательно она произносит украинские слова, слышно, что привыкла всю жизнь говорить на русском. — Страшно. Стреляют. Багкают и багкают. Детвора боится вся.

— А хто стреляет?

— Там тоже не все думают, що москали стреляют. Одна жинка мне звонила — то бандеры, только бандеры.

— Тетя, а иншие що говорят? — спрашивает младший брат.

— А що говорят? — безучастно отвечает она. — Щоб мир был хотят.

— Кху-кху-кху! — плечи Степана вздрагивают, лицо оплывает в плаксивой гримасе. Он зажмуривается и крутит большой лысой головой, на которую падают отблески с елки.

— Степа, успокойся! Степа! — строго произносит его жена, и Степан перестает плакать.

— Дядя, а помнишь, как мы твое семидесятилетие в Донецке справляли? — спрашивает старший брат, но успокоившийся Степан больше на него не реагирует, смотрит на сервант. Его большие рабочие руки лежат на коленях. — Ну, мы еще с твоими коллежанками трошки поспорили — мы с братом говорили, що державна мова должна быть украинская, а там пусть говорят на якой хочут мове. А они трошки упирались. Потом спивали с ними — и наши украинские песни, и русские. По Донецку гуляли, — он встает и лезет в нижний ящик серванта, достает из него альбом с фотографиями.

— А помнишь, как мы приехали в Донецк летом, — теперь младший обращается к тете, — а ты нам накупила полный холодильник всего. А мы с братом — тр-р-р, все зажрали. Ты пришла, снова накупила. А мы, сельские хлопцы, снова все зажрали разом.

— А як мы на пляже сетку натянули и в футбол играли? — спрашивает старший. — Брат, я и ты — мы обыгрывали кого хочешь!

— Дядя, ты — наш перший тренер! Ты нас всему научил.

— Кху-кху-кху! — разражается новым рыданием Степан, но и в этот раз его руки продолжают послушно лежать на коленях.

— Степа, успокойся! Успокойся!

Братья листают альбом с фотографиями. На первых страницах они старые, черно-белые. На них — молодой Степан, который теперь неподвижно сидит, уставившись в донецкий сервант, похожий на грубое дерево, которое хоть и дало росток здесь, но слишком долго находилось в другой, восточной почве, чтобы, вырванным оттуда, снова прижиться.

Фото из семейного альбома. За 30 лет до войны 912-4.jpg Фото Автора

Фото из семейного альбома. За 30 лет до войны
Фото Автора

— Брат, смотри, а это же наш брат двоюродный, — зовет старший, опуская средний и указательный пальцы на черно-белое фото темноволосого мальчика со значком октябренка на груди и с учебником русского языка за второй класс в руках.

— Он сейчас в ДНР, — отвечает младший.

— Кху-кху-кху! — вздрагивает в рыдании Степан.

— А помнишь мужа тетиной племянницы? Витя его зовут. Он еще из Донецка на уазике до нас приезжал. Треба ему позвонить.

— Треба позвонить, — соглашается младший.

 

«Эксперт онлайн

3 комментария
  1. NVP:

    Странно. Довольно объективная статья, по-моему, но откликов не получила. Наверное потому, что простые украинцы не столько Путина ругают, сколько сожалеют, что с новой «владой» не стало лучше и что «…пока хлопцы из АТО не вернутся и не разгромят эту Верховную Раду, мы, простые люди, ничего не сделаем».

    0
    0

Оставьте комментарий

Вы ввели: 0 из 2 000 символов.

x
2016-12-03
Утром-7 ℃
Днем-7 ℃
Вечером-7.7 ℃
Ночью-8.49 ℃
Влажность89 %
ДавлениеhPa 1007.19
Скорость ветра4.71 м/с
2016-12-04
Утром-8.56 ℃
Днем-7.03 ℃
Вечером-10.4 ℃
Ночью-7.78 ℃
Влажность91 %
ДавлениеhPa 1020.75
Скорость ветра2.17 м/с